Своенравная, своевольная душа, никому и ни в чем не покорная. Сказала б, что любит, что его, мужа, не может оставить, как вопит беленькая Иля, повиснув на своем Кариславе. Нет, не говорит и не скажет. Не хочу уходить - и все тут.
Карислав силой оторвал от себя жену, Сувор потащил свою биарминку Бэву на руках. Уже все собрались, вытянулись из городка. Одна Заренка не идет.
Одинец нашел слово, но смелости сказать его в полную силу не собрал:
- Коль любишь... детей и мужа, уходи.
Заренка не сказала, что не любит мужа. Спросила:
- Почему же мне уходить? Что же я, уйти не сумею и не успею, коли нурманны вас потеснят?
Одинец никогда не умел много говорить, его речь была трудной и малословной. И перед Заренкой он впервые нашел в себе силу слов.
- Слышишь? - Он махнул рукой, будто охватил все собравшееся в Усть-Двинце смятенное людство. - Народ гудит, в нем тоска, тревога, колебание. Сколько их ныне сбежалось - меня ждут, на меня смотрят. Я им нужен, для них я. Ныне мне надобно иметь свободное сердце. Ты в моем сердце... Коль видеть тебя буду, коль буду. знать, что здесь ты, - не о людстве, о тебе буду думать. Ты уйдешь и мне вернешь покой.
Необычно, непривычно опустились Заренкины глаза. Что спрятала в них гордая женщина? Она обняла мужа:
- Прощай...