Опять треск, опять оседание, и опять выкатывают площадку, и опять разбирают пути.
Солнце уже высоко, кадеты уже прекратили обстрел, а клети все трещат, а народ на берегу все стоит неподвижно и ждет.
Но вот треска нет. Бронеплощадка проходит клети, выкатывается и скользит в пролетах моста. Клетовой потирает усы и радостно говорит:
— Сейчас бы папироску, братцы, с устатку.
Пархоменко протягивает ему свой кисет. Клетовой нюхает. Сквозь вишневую швару он улавливает запах махорки, очень слабый. Но этого ему достаточно. Папироску он свертывает чуть ли не толщиной в руку, и, когда дым попадает ему внутрь, у клетового такое счастливое лицо, что все вокруг смеются. Смех этот бежит на берег, и тот же женский голос кричит:
— Ой, мамонька, прошла! Дон-то тощий стал со злости, смотри-ка.
И с берега слышен смех.
— Где будочник? — смеясь, спрашивает Ворошилов.
— А я здеся. — Поддергивая подштанники, выскакивает будочник. — Что прикажете, товарищ командующий?
— Обещали катать. Готовься!