Ворошилов протягивает вперед руки, и, словно его ведут на чумбуре, повинуясь этому невидимому движению руки, бронепоезд чуть двигается вперед. Ворошилов делает движение рукой назад — и опять-таки, как будто конь на чумбуре, бронепоезд пятится. Народ на берегу колышется, и сильнее всего колышутся знамена делегаций, пришедших с боевой линии.
Рельсы ушли вниз, как будто в яму, и удивительно, как только мог оттуда выйти бронепоезд. Клетовой бледен и зол. Он ругает машиниста.
— Ты что же, сукин сын, тяжести своей не знаешь? Ты докуда влез?
— Докуда надо, дотуда и влез, — хмуро отвечает машинист. — Накладывай клети.
— Я-то докладу, а вот ты потопишь себя.
— Па-ар! — кричит машинист, и голос у него такой напряженный, как будто в самом машинисте давление не меньше пятидесяти атмосфер. — Па-ар!..
Клети докладывают, и они трещат четыре раза. Машинист ведет пятый раз с тем же выражением смелости, тоски и стыда, с каким он водил машину и те прошлые четыре раза. Но на этот ожидаемый пятый раз клети не трещат. Ворошилов уже, незаметно для машиниста, влез па паровоз и стоит рядом. Ворошилов спрашивает:
— А ведь четыре раза трещало?
— Четыре, — как будто разговаривая сам с собой, говорит машинист.
— А говорил — пять.