— Пятница, — отвечал Ламычев. — А чего?
— Обещали в среду вешать, а все бьют. Ноги ноют. Весна, что ли, ветреная…
Был конец апреля. Как раз самое время говорить о посевах. Мужики жаловались, что нет зерна, а махновцы, как ошалелые, все зерно стараются обменять на спирт.
Ламычев в комендантской просидел недолго. К вечеру его бросили в теплушку. В теплушке тоже были нары, только на нарах здесь лежали махновцы. У железной печки стояла бочка, на ней бочонок поменьше, а вокруг бочонка жестяные кружки. Вошел махновец в свитке, с двумя револьверами за поясом и с длинной саблей. Он повернул кран бочонка. В вагоне запахло водкой.
— Ламычев?
— Он самый.
— Слышали.
— Откуда?
— А я Селезнев. Мне все известно: кто и как.
Махновец поставил на нару ногу и, подтянув голенище, сплюнул.