Батько Правда закричал, стуча обрубками своих ног о табурет и махая ложкой:
— Чего он брешет, диктатура эта! Бросьте с ним калякать.
Ламычев посмотрел на него и сказал:
— Тебе, батько, порубили ноги, а мне руку. Мы соседи. Не будем орать друг на друга, убеди меня словами. Может, я в Харьков не вернусь, а здесь останусь.
Зазвонил телефон. Адъютант в офицерской шинели с выпоротыми до подкладки погонами передал трубку Махно, и Махно, послушав говорившего, закричал:
— Какие вы махны, идите, сказано, налево, или постреляем!
— Комиссары диктуют, — сказал, ухмыляясь, Ламычев, — а батько тоже, оказывается, ругает своих детей. А ведь у них небось кровь льется. Если наши комиссары ругают, так они сами впереди своих ребят идут. А батько сидит на кухне.
— Вот заноза, — сказал, тряся головой, Махно, опять садясь за стол. — Ты чего дашь за те двадцать вагонов хлеба, чрезвычайный?
— Пулю в сердце он тебе даст! — закричал, разбавляя свою речь ругательствами, батько Правда.
«Махну-то, пожалуй, можно обвести, — подумал Ламычев, — а вот батько Правда дюже хитрый человек». И он сказал деловито: