— Много дать не можем. Хлеб-то, боюсь, пророс, как бы шашели не завелись…
И Ламычев обещал дать патронов и «блюзки». После завтрака Махно написал ему записку в Берестку, чтобы отпустили ему те двадцать вагонов с хлебом. Всю дорогу до Харькова Ламычев мотал головой и, хотя он был доволен, что цел и что везет двадцать вагонов зерна, но, догадываясь, что накрутил в своем районе весьма неладное, он с опаской избегал мысли об этом, а если мысли все ж подходили, он становился у окна. Мелькал берег, покрытый прошлогодним камышом, сквозь который пробивалась молодая острая зелень; иногда старая лодка, вытащенная на берег; или топкий двор, покрытый лужами, в которых отражалось развешанное на веревке белье и полоскались веселые гуси. Ламычев напевал:
На берегу сидит девица,
Она платок шелками шьет,
Работа чудная такая,
А шелку ей недостает.
Навстречу белый парус вьется,
На брег скользнул в сиянье дня…
«Моряк любезный, нет ли шелку
Хотя немного для меня…»