— Лейтенант Грин, — сказал, потеряв терпение Ли, — не возьмете ли вы на себя честь выбить этих людей из их гнезда?
Грин, молодой офицер, бывший накануне парламентером, приложил руку к кепи и поблагодарил полковника за высокое доверие. Потом он отобрал наиболее рослых моряков. Тысячи глаз следили за каждым его движением. Грин чувствовал себя, как актер в ответственной роли. Он приказал раскачать таран и пробить ворота арсенала. Раздался глухой удар, похожий на выстрел из пушки. Однако ворота, хотя изрешеченные пулями, но припертые изнутри пожарными машинами, не поддавались.
Джон Браун в последний раз оглядел своих бойцов. Их оставалось пятеро.
Черное лицо «Наполеона» отливало синевой. Запачканная кровью повязка косо перерезала лоб. У остальных были хмурые, закопченные и сосредоточенные лица. В углу, как груда тряпья, валялись скорченные от страха заложники. В эту, казалось бы, неподходящую минуту Браун вдруг вспомнил себя мальчиком. Вот он, конец Аннибаловой клятвы! Что же, он честно прошел свой путь! Но люди… такие молодые, такие восторженные храбрецы! Он сморщился от охватившей его жалости.
— Друзья, постараемся как можно дороже продать нашу жизнь, — сказал он. — Своей кровью мы смоем преступления этой страны. Своей жизнью мы добудем свободу угнетенным! Мужайтесь, люди!
Страшный залп прервал его слова. Со стен посыпалась штукатурка. Густая известковая пыль смешалась с синим дымом.
— Долой рабство! — закричал в каком-то исступлении Коппок. — Стреляй, ребята!
Затрещали выстрелы. Пули пригоршнями били в стены. Дым затемнил небо. Вой, крики, гром — все смешалось.
— Да здравствует свобода! — кричали бойцы сквозь грохот залпов. — Да здравствует свободная республика!
— Смерть неграм! Долой аболиционистов! — доносилось к ним из-за стены.