С визгом забила картечь. Одна стена была пробита, и в широкое отверстие летел свинец. Огонь не прекращался.
Свинцовый дождь скосил Тида, потом добил раненого Лимена. «Наполеон», стиснув зубы, сторицей отплачивал за убитых товарищей. Снова бешено забил набат. Капитан и негр стреляли, почти не целясь, но каждая их пуля укладывала кого-нибудь из синих. Волосы Джона Брауна, как дымное облако, поднялись над лбом, борода была растрепана. «Наполеон» крепко обмотал вокруг шеи красный шарф, лицо его осунулось, глаза были воспалены. Он механически взводил курок, не чувствуя своего левого локтя и правого плеча и обжигая пальцы о раскалившийся ствол ружья.
Лицо капитана приняло величаво-торжественное выражение.
— Последняя минута близка. Спаси, господи, наши души!
Ворота затрещали — моряки били по ним кузнечными молотами. Сквозь щели уже видны были погоны офицеров и потные лица солдат.
— Сейчас конец, капитан.
Только один засов сдерживал ворота. Артиллерия работала не умолкая. Три оставшихся в живых бойца стреляли наугад. Наконец, ворота упали, и во двор хлынула синяя река мундиров. И сразу утро превратилось в ночь. Теперь уже никто не стрелял. Шла беспорядочная свалка, мелькали сабли и кулаки. Исступленно кричат и визжат заложники, они рвут из рук солдат оружие, они тоже хотят расправиться с этими проклятыми ворами негров, которые двое суток держали их в плену!
«Наполеон» заслоняет своим телом капитана. Он мечется в распахнутой рубашке, из которой выглядывает его широкая черная грудь. Прищурив один глаз, он стреляет почти в упор в офицера, но десятки рук вышибают у него револьвер, и синие мундиры повисают на нем со всех сторон. «Наполеону» удается сбросить с себя четверых, но еще десять наваливаются на него. Синий барахтающийся клубок долго катается по земле, прежде чем солдатам удается связать негра.
Джон Браун бросается к нему на помощь, но перед ним вырастает Вашингтон. Аристократ хочет свести счеты с этим узурпатором, захватившим саблю его предка. Он зовет лейтенанта Грина:
— Сюда! Сюда! Вот он, Осоатоми! Вот он!