Потянуло гарью. Рябой бакалейщик спорил с аптекарем о том, где горит: бакалейщик утверждал, что горит мучной склад, аптекарь был уверен, что подожжено здание железнодорожной станции.
Часовой, пришедший сменить своего товарища на Потомакском мосту, был поражен: на посту стояли трое неизвестных.
Он вырвался из рук незнакомцев и побежал к железнодорожной станции, крича во все горло. В этот момент к платформе Харперс-Ферри подошел поезд из Балтиморы. Бледный часовой рассказал кондуктору о вооруженных людях на мосту.
— Ты крепко выпил, приятель, — насмешливо сказал ему кондуктор, — пойди проспись.
Взяв фонарь, он отправился с машинистом к мосту. Но тут по ним открыли огонь, и они поспешили ретироваться.
Взволнованные пассажиры выскочили из вагонов и собрались на станции. Быстро распространялись тревожные вести. Из уст в уста переходило слово «аболиционисты», говорилось о гражданской войне в Союзе и передавался, как достоверный, слух о том, что поднялись все негры Юга и что на этот раз ими руководят белые. Это было страшней всего. Пока негры выступали одни, без поддержки белых, их восстания всегда кончались неудачей. Рабовладельцы отлично понимали опасность, которая грозит им, если к неграм примкнут белые. Вот почему такой ужас охватил всех сначала в Харперс-Ферри, а потом и на всем Юге, когда стало известно, что арсенал захватили негры и белые совместно.
В три часа ночи кондуктор балтиморского поезда получил от Джона Брауна разрешение отправляться. Но кондуктор сомневался в целости моста и только с наступлением рассвета, убедившись, что все в порядке, послал машиниста на паровоз.
С первой же станции, где телеграф был в порядке, кондуктор сообщил в Балтимору начальнику движения о ночных событиях.
«Ваши сообщения, очевидно, преувеличены и написаны под влиянием волнения, — отвечал начальник. — Зачем станут аболиционисты останавливать наши поезда и почему вы знаете, тысяча их или больше?»
