— Эх, милые! Ля! Ля! — и стал тыкать хореем невидимых в вихре собак.
Точно понимая опасность, собаки рванули и понесли. Куда девалась усталость! Собаки мчались, как бешеные. Ни сугробы, ни повалившиеся торосы, ни трещины — ничто, казалось, уже не могло задержать их. Сани ныряли, переваливались с боку на бок, прыгали... Ефим напрягал все силы, чтобы не сорваться. В таком шуме голосом собак не остановить, а отстать от упряжки — погибнешь.
Ефим рад был бы вернуться домой. Но до этапной избушки и до дома было одинаковое расстояние. Домой идти — против ветра, к этапной избушке — ветер боковой, даже помогает.
— Ля! Ля! Выручайте, родные!
Сани все прыгали, прыгали и ничего не было видно. Точно в черной бездонной яме висит он на доске, а кто-то невидимый дергает изо всей силы веревку, и болтается он, Ефим Бусыгин, во все стороны, то и дело ударяясь о невидимые стены.
— Ля! Ля, касатики! Выручайте, други верные!
Вдруг сани подпрыгнули, дернулись и остановились. Ефим взмахнул хореем:
— А, проклятые! Чтоб вас! Пошли, разорви вас ветер! Ля! Ля!
Он бил собак, вкладывая в каждый удар всю жажду жизни. Собак не было видно, но всякий раз, когда хорей попадал в мягкое, Ефиму казалось, что сквозь вой и грохот шторма он слышит жалобное скуление, плач своих псов. Что мог он сделать?! Двигаться нужно, двигаться как можно скорее! И оттого, что ему жалко было собак, он озлоблялся еще больше: