Уже давно началась жизнь под столом, уже каждую минуту гасло электричество, и, когда оно вспыхивало вновь, целовавшиеся притворялись возмущенными и качали головами на тех, кто не осмелился или не успел поцеловаться.
Кофе и ликеры пили в гостиной, куда был подан и новый крюшон. Комитет торжественно объявил свои полномочия законченными и, сохранив за собой право негласного надзора, затерялся в толпе. Электричество гасло то в гостиной, то в кабинетике хозяйки, и уже все кавалеры с рюмочками ликера в руках сидели в ногах у дам. Шикарный помощник присяжного поверенного Барт, вытянув длинные ноги, щеголял вовсю своими белыми шелковыми носками. Судебный следователь настойчиво уговаривал жену ехать домой, и она, почти плача, оглядываясь на всех беспомощными детскими глазками, просила позволить ей остаться хоть на полчаса. Самым обидным было то, что сам следователь еще и не думал уезжать.
— С кем же я поеду? — спрашивала она.
Шутя или не шутя, но ее отказывались провожать. «Неверное предприятие», — юмористически шептали друг другу на ушко невежливые кавалеры. Едва удалось уговорить беллетриста, как ее соседа за ужином, и тот, проводив ее в предложенной кем-то карете, вернулся через двадцать минут. Потом началось настоящее общее мученье и длилось часа три.
По всем комнатам ходил полковник, громыхал саблей и стонущим голосом говорил:
— Боже мой, как мы несчастны! О, тень Нерона! О, тень Гелиогабала, явись!
— Бедные мы, маленькие мы, робкие мы! — вторил ему откуда-то из угла беллетрист Орлов.
И опять бесконечная журчащая речь:
— Вы этого действительно хотите?.. О, как странно, какая я сегодня сумасшедшая… Поцелуй? Ваш поцелуй… Это слишком… Полковник, полковник!.. Это моя тайна… я готов на что угодно, на самые причудливые формы… Отодвиньтесь, я вас умоляю: вы пиявка… Где? Очень просто: он ушел в кухню к Дуняше… Господа! Вас трое, а я… Карета самой скорой помощи — это законная жена… Ненасытный, ненасытный!..