Тихо плескались о него голубые волны. Корабли простирали к небу паруса, похожие на огромные белые крылья. Точно большие, черные, отдыхающие у берега птицы, стояли неподвижно темные барки. А вдали дымился Везувий.
— Да, друзья мои, Неаполь, это — рай.
Таким возгласом Шалондон имел обыкновенно заканчивать свои вечерние рассказы об Италии.
Некоторое время слушатели молчали, а потом кто-нибудь непременно спрашивал:
— Ну, а дети? Расскажи же нам про твоих маленьких итальянцев.
— Вы спрашиваете меня про бродяжек. Уверяю вас, что мои мальчики — это самые настоящие артисты. Ах, если бы вы их видели, как хороши они на открытом воздухе. Мой Дженарино для меня лучше всех знаменитых певцов. Это не мальчик, а настоящий огонь. И какие у него глаза. Он не только представляет, и здесь же, на месте сам импровизирует прелестные комические сценки. А как играет Тотоно! Как жестикулирует этот дьяволенок! Уверяю вас, на всем свете нет танцовщицы грациознее и легче маленького Таниэлло. А какое у него лицо? Точно с картины. А их «Прыгун». Что за прелесть этот преданный верный пес. И как эти малыши были мне благодарны за гроши, которыми я их награждал. О, как мне тоскливо без них. Как хотелось бы хоть один раз посмотреть на них!..
И вдруг Шалондон запнулся. Подался вперед к окну. Смотрит, вглядывается, со стороны улицы на стекле три прижавшихся к стеклу расплюснутых носа.
Со стороны улицы на стекле три прижавшихся к стеклу расплюснутых носа.
Рядом с ними еще четвертый — собачий нос.