Как-то днем улучил я минуту, чтобы, все-таки, пройти в конюшню, и увидел Николая, присевшего на корточках около его будки. Он снимал с «Караима» ошейник, на котором висела тяжелая цепь.
Несчастный пес лежал смирно, распростертый на одном боку, с отвалившимися назад задними лапами. Жалкими, слезящимися глазами он внимательно следил за движениями рук Николая.
Наконец, ошейник был снят, цепь, отброшенная в сторону, с лязгом звякнула.
Оказалось, что именно в последнюю ночь, когда особенно жалобно выл «Караим», его разбил паралич, у него совершенно отнялись задние лапы, они отказывались держать его.
Передние были в порядке и, еще лежа на боку, он довольно энергично пробовал двигать ими.
Николай мне сказал, что это у него «от старости», что придется завести для конюшни новую цепную, а что «Караима», впредь до распоряжения, он берёт к себе в сенцы, в тепло, «может и отлежится».
Несмотря на то, что в доме стала царить большая суматоха, так как по два раза в день наезжали священники, приходили певчие и съезжалось много народа на каждую панихиду, я, все-таки, успел шепнуть Надежде Павловне про несчастье, случившееся с Караимом.
Она живо приняла к сердцу это известие и сказала, что забежит к Николаю и отдаст распоряжение, чтобы Марина поила Караима молоком и вообще имела за ним уход. На все панихиды по бабушке я и сестра являлись аккуратно, но там было тесно и душно и mademoiselle Сlotilde уводила нас в сад, куда была слышна служба и пение певчих.
Мама все время оставалась в большом доме и была очень озабочена.
Бабушка лежала уже в гробу, укрытая золотой парчой, когда дядя Всеволод приподнял меня под руки, чтобы я мог «проститься» с бабушкой т. е. поцеловать ее крошечную, слегка уже посиневшую и, как лед холодную, руку.