Утром пришла мама с опухшими глазами и сказала, что бабушка, под утро, скончалась.
Перед смертью она очень мучилась, хотя уже не приходила в сознание.
Уроки наши отменили.
Мама оделась в глубокий траур. Надежда Павловна тоже. У сестры появилось черное платьице с белыми «горошинками». Mademoiselle Clotilde и всегда ходила в темном, а тут надела черную юбку и белую блузу, отороченную черными ленточками. Я тоже настаивал, чтобы меня обрядили по траурному и, как у дяди Всевы, нашили черную повязку на рукаве новой курточки.
Когда нас в первый раз привели к столу умершей в пустынную залу с завешенными простынями зеркалами, первый, кого я увидел, был дядя Всеволод.
Он стоял на коленях и горячо молился, глаза его были полны слез.
После, когда он проговорился мне о том, как бабушка собственноручно секла его в детстве, я часто вспоминал его набожно молящимся и плачущим у ее похолодевшего тела. Как он должен был плакать и страдать, когда в моем возрасте терпел от нее тяжкие муки!. И он, как никто, оплакивал ее кончину.
Время до бабушкиных похорон тянулось для меня как-то нескончаемо долго и томительно. Я почти не видел мамы, не мог ни играть, ни бегать по саду.
Казалось, что какие-то невидимые призраки завладели домом и неуловимо шныряют среди живых людей.
Я все чего-то боялся. По ночам вой «Караима» положительно не давал мне покоя.