— Бог с тобой, я тебя прощаю. Дети не позволяют мне тебя наказать, хотя ты этого заслуживаешь. Сходи в церковь, помолись за них и за то, чтобы он простил тебе твой грех… ты мог убить меня!
Когда Николай после бесконечных благодарений и заверений вышел, мама, задержав Марину, сказала ей: «а ты, глупая, предупреждай, по крайней мере, когда твой муженек пьян.»
На это повеселевшая Марина, которую Николай во хмелю иногда и поколачивал, бойко отвечала: «беспременно стану докладывать, не смела покудова»..
Несказанная общая радость овладела нами.
Я кинулся к дяде Всеволоду, а он, ухватив мои руки, стал кружить меня вокруг себя.
Мама, прикрыв свою грудь, отвернулась к окошку и, не глядя на сестру, которая ласкалась к ней, тихонько похлопывала ее рукой по плечу.
Потом, с сестрой, мы убежали к себе и так «бесились» весь этот день, что с нами не было никакого слада.
Это был единственный случай, когда Николай так очевидно проштрафился.
Но скоро, когда мама оправилась, все в доме о нем забыли, кроме Марко, который не упускал случая кольнуть им Николая.
Николай на это, махнув рукой, умолкал. Я страдал за него и в такие минуты забывал, что он расшиб маму, и чувствовал только его жгучую обиду. Он был добрый, иначе не холил бы так и не берег не только «Мишку» и «Черкеса», но и старого (еще отцовского), рысистого жеребца «Митридата», которого редко запрягали, только в одиночку, «для тихой езды» и держали на конюшне «доживать свой век».