— Hу присядьте же, вот где свиделись… Вас я бы, сразу узнала, правда, я ваш портрет в последнем издании ваших речей видела…
Указывая мне на молодого человека, подле которого на столе были исписанные листы и письменные принадлежности, она мне отрекомендовала его:
— Мой секретарь, записки свои диктую, ведь, многое перевидала…
Под низким абажуром мягкой электрической дампы, освещающей только большой круглый стол, в то время, как все углы большой комнаты оставались в полутьме, было уютно, и воспоминания о прошлом бесхитростно, нескладно, поплелись вперемежку.
Молодой секретарь внимал им с благоговением. Нас прервал только довольно шумный приход, с той же стороны, откуда пришел и я, молодого человека, лет тридцати, в военно-походной форме, жизнерадостного вида.
— Вы не знакомы? — спросила «бабушка». — Мой сын, писатель, Брешко-Брешковский!..
Литературная физиономия писателя Брешко-Брешковского, мне была только отчасти известна, и как-то не вязалась в моей голове с революционной карьерой «бабушки». Тем более трогательным показалось мне их дружеское, по-видимому, уже не первое, свидание.
Материнская ласковость с одной стороны, и почтительный сыновний тон с другой.
Из несложной их при этом беседы помню только, что он сообщил ей об изготовленной им пьесе для синематографа, которая будет иметь (или уже имела) большой успех, на что она заметила: «что ж, это очень хорошо!»
Он куда-то спешил и поцеловал ей руку, а она поцеловала его, при этом, в лоб.