Боевой лозунг «всеобщей, тайной, равной» (подачи голосов) висел в воздухе, и объединял, пока что, все затаенные вожделения, домыслы и чаяния отдельных партий, союзов и фракций.
Особенно сильным орудием воздействия на «безразличных» и «беспартийных» являлись стачки и забастовки, нарушавшие течение раз налаженной обывательской жизни. Обыватель оставался, как всегда, обывателем, инертным, трусливым, беспомощным, ожидавшим, как и кто, какой палкой, погонит его в ту или другую сторону. Ему почти безразлично идти ли вправо, или влево, лишь бы его не заставляли геройствовать и, чего Боже сохрани, не лишали маленьких жизненных удобств.
Еврейский «интеллигент» проявлял особенно-активную энергию, с развязностью дотоле не обнаруживаемою. На каком-то собрании Оскар Грузенберг держал себя уже величественно-победоносно. У него нашелся даже «жест» по адресу полиции. Когда, пристав приказал околодочному записать присутствующих, Оскар тут же отдал немедленно распоряжение своему подручному записать фамилию пристава и околодочного.
Революция на сей раз, пока только политическая, а не социальная, шла всем своим боевым аллюром.
Буржую «штыка в живот» пока еще откровенно не сулили и буржуй упивался сознанием своей высокой миссии, идя молниеносным походом, пока что на «бюрократию». Прозорливостью он не отличался, хотя некоторые признаки, последующей жалкой его роли, для внимательного взора, уже обозначались.
В день стрельбы на Невском, по случаю Гапоновского шествия к Зимнему Дворцу, отдельные группы рабочих весьма злобно косились на «собственные» экипажи и пускали по адресу их владельцев не двусмысленные грубые намеки из области провидения «светлого» будущего.
Но «всеобщая», «тайная», «равная», все это должна была, разумеется, поглотить, наладить и поставить на место. Главное было теперь добиться «этого», остальное приложится. Добивались всеми средствами, не снисходя до моральной оценки приемов и средств.
В один из очень тревожных дней, в связи с Гапоновщиной, один знакомый мне саперный офицер прибежал ко мне прямо от «Доминика» и, еще запыхавшись, сказал: «знаете ли у „Доминика“ было собрание, решили выставить вашу кандидатуру в президенты российской республики, Витте провалился!».. Я посмотрел на него, как на сумасшедшего и сказал: «будь я на месте царя, я бы и Витте, и себя, да и Вас, кстати, приказал немедленно повесить. Это бы Вам наглядно доказало, как вы рано возмечтали о республике. Не стыдно ли так терять голову!..»
Он сконфуженно умолк.
С большою откровенностью пришлось мне высказаться и по специальному вопросу об «адвокатских забастовках» и «снимания судей», что не только стояло на очереди, но, частично, уже и практиковалось.