Исторические литературные опыты Великого Князя мне были известны; в самое последнее время, незадолго до «великой революции» он выпустил свой труд о Павле I-м и в рассказе об его убийстве весьма недвусмысленно давал понять прикосновенность к нему своего «Благословенного» предка.
Внешний радикализм Николая Михайловича выражался в его общении с первым встречным из либерально окрашенных и еще в том, что он был небрежен в туалете и ездил исключительно на извозчиках.
Вера в царственную особенность своей крови им, очевидно, была уже потеряна.
При том количестве Великих Князей, которое имелось налицо, они могли бы быть в трудные минуты верным оплотом Государя, но им было не до помыслов о своей государственной миссии.
Даже в среде своих, близких, несчастнейший из смертных Царь Николай II-й был беспомощно одинок, весь во власти гнездившегося вокруг него своекорыстия, обмана и измены.
«Бывший наследник» Михаил Александрович, женатый на простой смертной, был иного склада, но он чуждался политики и был всецело предан семейной добродетели.
В ту минуту, когда я пишу эти строки, я уже знаю какою мученическою смертью погиб не только Царь, но на глазах его и вся его семья. Через какие унижения, ужасы и муки прошел «самодержавный» монарх.
На веки несмываемый для России позор… Нервная дрожь колотит меня в эту минуту, когда я вспоминаю, что я тоже «русский»…
Когда Николай II-й, после отречения, был тотчас же грубо арестован, я думал, что состоится по крайней мере суд над ним. Керенскому, который, на первых порах намекал на это, я тогда же сказал: «я буду его защитником». И из всех моих защит не было бы более сильной, искренней и убежденной…
Казнь Людовика XVI-го ничто по сравнению с тем зверством, которым доконали несчастного.