Об атмосфере революционно-накаленной в то время еще ни было речи, она, пока что, еще только, с разных концов, старательно накаливалась.
Глава двадцать первая
Текущие занятия общего собрания были в полном разгаре, когда я, восседая за возвышенным столом нашего президиума, рядом с всегдашним почетным председателем наших собраний, престарелым Д. В. Стасовым, который мирно задремывал от времени до времени, но аккуратно высиживал до конца, заметил появление в собрании, то в одиночку, то небольшими пачками в два, три человека «яро-левых», обычно мало интересовавшихся чисто сословными делами. Набралось их человек 20–30, и все они устремились в левый угол судебного зала, в котором происходило наше собрание, размещаясь на пустовавших до тех пор, скамьях подсудимых и защитников.
Наконец, появился в дверях и сам Керенский.
В то время появление его еще не знаменовалось ни рукоплесканиями, ни овациями. Не нарушая порядка, он незамеченный, пробрался к группе своих единомышленников.
Я заметил его и сообразил, что приход его — предвестник момента, когда мирное общее собрание превратится в бурный политический митинг.
Признаки этого тотчас же и обнаружились.
В числе участников общего собрания был на лицо и «знаменитый», по своему, Анатолий Кремлев. До сих пор он смирно сидел между «беспартийными». С приходом Керенского он заволновался, извлек из кармана; какую-то бумажонку, стал показывать ее сперва соседям, а затем, держа, ее в руках, вскочил и стал просить «слова к порядку дня».
Анатолий Кремлев был в сословии на положении белого волка, которого всегда и всюду «замечают». Этим и ограничивалась его популярность.
Быть «замеченным» было его исчерпывающим призванием, а по какому поводу замеченным, для него, а тем более для других, было безразлично.