Повылезли из саней и стали, вместе с другими, наблюдать. Продвинулись, по возможности, вперед чтобы не мешали строения.
Проследив несколько снарядов, которые, разрываясь, выпускали из себя целые фонтаны то зеленоватых, то желтоватых, то фиолетовых дымчатых газов, мы скоро ориентировались в происходящем.
От деревенской улицы, на которой нас задержали, шла узкая, наезженная дорога через совершенно обнаженное, белое от снега, пространство. Мне объяснили, что дорога эта проложена среди, теперь замерших, болот и ведет к передовым нашим окопам, на островке, выдающемся мысом к неприятельской линии.
Мы скоро убедились, что выпускаемые сейчас, один вслед за другим, снаряды не достигают дороги и, по-видимому, метят совсем не в нее.
Более внимательное наблюдение открыло нам глаза. Снаряды ложились и разрывались все вокруг одной точки, которая, очевидно, и была целью обстрела. При помощи полевого бинокля, имевшегося у Переверзева, мы ясно разглядели притаившуюся за зубчатым, растянувшимся бугром нашу полевую батарею, которую бугор скрывал от неприятеля; но она ясно была видна с нашей стороны.
Мы разглядели и лошадей, мотавших хвостами, и людей, подле них, сжавшихся в одну кучу.
Овладевшее нами волнение не поддается описанию. Каждую секунду снаряд мог попасть именно в эту точку и поглотить в один миг все, что, притаившись, еще жило, еще хотело жить.
Обстрел длился более получаса.
Снаряды решетили снежную поляну на небольшом пространстве. Они ложились и рвались, выпуская дымчатые фонтаны, то правее, то левее, иногда сзади бугристого кряжа, замыкающего гладкую снежную поляну.
При виде каждого нового летящего снаряда на секунду замирало сердце и, вслед затем, общий облегченный вздох сливался с чьим-нибудь громким восклицанием «мимо»!