Едва он успел к нам вернуться, как раздалось два-три пулеметных залпа, прошуршавших где-то по снегу. Вреда этим никому причинено не было, но ощущение какой-то затаенной гордости, все-таки, проникло в наши сердца.
Побывали мы и в офицерских и солдатских землянках. В каждой из них накаливалась керосиновая печь, распространяя удушливый запах, не смотря на раскрытые настежь двери.
— Жизнь наша тут кротовая, норовим в землю поглубже зарыться… Летом еще сносно, а зимой нестерпимо. И крысы проклятые одолевают… Вот держу кошку… Спугивает их по крайности. Со мною и спит моя верная «Машка!»
Объяснял нам молодой, еще двадцатидвухлетний юнец, но уже поручик, и с Владимиром в петлице, причем усердно гладил и ласкал белую, рослую кошку, с рысьими глазами, которую, сидя на корточках, удерживал между своими коленами. Когда мы всей гурьбой направились в «низину», к оставленным нами саням, по всей позиции пошла оживленная беготня. Солдаты, кроме часовых и дежурных, повысыпали из всех землянок, и ринулись партиями в перегонку к той же низине. У каждого из них в руках была оловянная миска и кружка, а из голенища торчала деревянная ложка.
— Говорено вам: врассыпную! По одиночке! Вишь, черти, прут словно три дня не лопали!.. — гаркнул им вслед рослый, степенный фельдфебель.
Это знаменовало, что прибыла «кухня», которую мы давеча обогнали. Она остановилась у рощи, там же где мы оставили наши сани. Проголодавшиеся воины и бегут вперегонку, за горячими щами, здоровым куском свежеиспеченного хлеба и добрым куском мяса. А предостерегают их от скучиванья всегда и почти всегда тщетно. Неприятель зорок. Почти каждый раз, об эту пору, он пускает снаряды в зашевелившийся муравейник. И на этот раз выстрел последовал. Снаряд, перелетев через все головы, разорвался где-то за рощей. Не было еще случая, чтобы он попал в самую гущу, но отдельные ранения шрапнелью бывали.
— Вот вы и получили боевое крещение! — сказал мне приветливо генерал, когда мы, рассаживаясь по саням, пускались в обратный путь.
Глава тридцать вторая
Проголодавшиеся и обветренные снежною, морозною пылью, мы весело расселись за обеденный стол гостеприимного полковника. Беседа пошла живая, непринужденная. Были и речи и тосты, благодаря двум-трем бутылочкам привезенного нами вина. Генерал оказался настоящим оратором, умеющим находчиво чеканить слова любезности и пожеланий. Полковник, ценя высоко Переверзева, тепло оттенил работу нашего отряда на фронте и провозгласил ему «живио».
Я поделился моими впечатлениями от фронта и горячо приветствовал не показное, а глубоко внедрившееся в него геройство лучших сынов нашей страны. Переверзев также высказал много хорошего по адресу беззаветных страстотерпцев русской земли. Перед кофеем пожелал говорить и Максим Григорьевич и, к общему удовольствию, рассмешил нас всех своими удачными юмористическими сопоставлениями и каламбурами.