Давайте и мы с вами оставим, наконец, эту гадость, сядем под ивой и посмотрим, что делают Николчо и его приятели: ведь начинает уже смеркаться. После того как эти три надежды казанлыкского будущего осушили одну флягу, перед ними предстал сын Гусейна-кузнеца, пользующийся большой, хоть и не особенно похвальной популярностью среди более опытных представителей казанлыкской молодежи. Если вы спросите у кого-либо из наших образованных юношей о характере и нравственном уровне этого еще молодого человека, они расскажут вам множество поучительных историй, поведав о разных геройских подвигах, совершенных им в этом городе и вполне отвечающих прогрессивным запросам самих повествователей. Если же вы спросите о его поведении у его родных и старых турок и болгар, то получите ответ, который заставит вас заткнуть уши и бежать за тридевять земель в тридесятое царство. В самом деле, сын Гусейна водился только с «маменькиными сынками», которые спят, чтобы пить, едят, чтобы пить, и живут, чтобы пить. Он сразу снюхался с Николчо: они друг другу понравились, друг в друга влюбились и пошли вместе шататься по улицам и полям. Рыбак рыбака видит издалека, — говорят умные люди.
— Из этих двух парней толку не будет, — говорили старики, качая головой. — Ежели в реке или болоте не утопятся, то обязательно на виселицу попадут. Раненько начали выпивать да по кофейням и корчмам шататься! И чего только Нено глядит? Ну, Гусейнов сын — сирота, его некому обуздать. Но как же можно Ненову-то молодцу горячих не всыпать?
— Таких надо в сумасшедший дом сажать да на голову холодную воду им лить. Ведь пьяница хуже сумасшедшего, — говорил Али-ага, поглаживая бороду. — Будь моя власть, дал бы я им по пятьдесят палок, они бы у меня запах розовой водки позабыли. А потом из города прогнал бы их, чтоб не пакостили. Паршивую овцу — из стада вон: ведь она других перезаразит. Да и самому Нено палок двадцать по пяткам дать бы. Этакую орясину вырастил, а вожжи распустил! Ну на что нужны такие отцы!
Вот как расценивало Ненова наследника общественное мнение, несмотря на то, что на взгляд чадолюбивой мамаши другого такого, как Николчо, не найти и что чорбаджийским сынкам надо многое прощать.
Теперь посмотрим, что произошло под ивой.
Веселая компания, пополнившаяся еще несколькими городскими бездельниками, продолжала распивать розовую водку, закусывая миндалем, до первых петухов, и когда большинство, еще не дошедшее до последнего градуса, решило вернуться в город, двое остались храпеть на траве, бесчувственные не только к словесным увещаниям, но и к крепким кулакам обладавшего разносторонним опытом, а также, по его собственному выражению, луженым желудком Христо. После долгой борьбы, отчаянных усилий и пассивного сопротивления эти два участника пиршества были оставлены на волю божию, а остальные двинулись в город.
— Завтра вечером надо сделать не так, — сказал Христо, размахивая руками. — На тощий желудок нельзя. «Не одолеет голодный Корнелий красавицу Раду…»
— Во-во-водку н-нельзя-я пое-е-вши пить… Мы ведь не русские… — промолвил Николчо, шатаясь во все стороны.
— А почему не пить вино? — спросил Христо.
— Вино пускай могильщики да попы пьют. Что мы — лягушки, что ли? — послышались протесты.