Всех верблюдов сбили в кучу и положили в круг. Новые всадники спешились и пороли ножами вьюки. По костюму, по лицам они были совсем одинаковы с нашими барантачами, и Сафар со своими товарищами разве только тем и отличались от них, что спокойно стояли около верблюда с Батоговым, между тем как те поспешно шныряли между верблюдами и с жадностью разворачивали надрезанные войлоки, вываливая без разбора на песок все, что ни попадалось под руку.
Киргизы сидели поодаль на корточках и смотрели равнодушно на все, что происходило перед их глазами; раненый в спину громко стонал и всхлипывал, корчась и ползая по песку: никто не сделал к нему ни малейшего движения; а тот, которого в лоб хватило, так и лежал пластом, раскинув крестообразно ноги и руки, на том самом месте, где захватила его нежданная пуля.
Несколько барантачей подошли к Батогову, который с тревожным любопытством ожидал, чем все это кончится.
— Что, болен, что ли? — спросил высокий хивинец, обращаясь к Сафару.
— А тебе какое дело? — отвечал за него узбек угрюмо, с нескрываемым озлоблением косясь на подошедших.
Хивинец тоже взглянул на него из-под своей войлочной шапки и пробормотал:
— Ты никак из сердитых... Где взяли?
— А там, где им много заготовлено....
— За Дарьей?
— Из-под самого Ташкента.