— Ой, ой! Куда везли?
— Туда, куда везли, туда и повезем.
— Теперь с нами поедет,
— Он не ваш!
— А то чей же?.. Ты вон спроси-ка у него, — хивинец показал на Сафара. — У него борода белая: он умный.
— Наша сила была — наш был, — произнес Сафар. Он хорошо понял, что бороться невозможно, а надо покориться. — Теперь ваша сила, — добавил он и отошел в сторону.
— Вы всех верблюдов с собой угоните или нам что оставите? — спросил караван-баши у всадника, который один только был в белой чалме, и хотя на нем халат и остальные части костюма были в таком же виде, как и у остальных членов шайки, зато аргамак его был покрыт роскошной ковровой попоной с золотой каймой и кистями.
— Там, как Аллах укажет, — уклончиво отвечал всадник.
— А вы нам хоть четырех оставьте; что мы тута одни в степи пешие делать будем?
Все шло, по-видимому, так покойно; разговаривали, казалось, так дружески, что со стороны можно было подумать, что дело идет не о самом нахальном степном грабеже, а просто о торговой сделке, заранее предвиденной и происходящей в наперед условленном пункте. Только некоторый беспорядок, в котором находились распоротые тюки, всюду разбросанные куски канаусов, медная посуда, штуки ситцев и красного кумача русских изделий, несколько голов сахару, одну из которых старательно облизывал лежавший в растяжку верблюд, да этот неподвижный труп, эта лужа крови, всасывающаяся постепенно в песок, несколько намекали на настоящее значение этого дикого сборища.