— Серую. На днях на скачке был. Вижу, славно идет, мах совсем сайгачий. «Продай», — говорю... — «Что дашь?» — «Двести коканов или на мену пойду...» — «А этого хочешь? — говорит Курбан. — Не продам, самому по сердцу». Так и отъехал я от него ни с чем.
— Что ж, украсть недолго...
— Теперь хорошо: темно.
— К Ахмету за его шестую дочь калым пригнали.
— Покуда овец только, а лошадей обещали на той неделе.
— А девка совсем неважная — я видел.
Всадники поехали дальше. Говор их затихал в сгущавшейся темноте.
Ночь наступила темная, холодная. В ауле там и сям поднималось высокое пламя от костров.
— Ведь это последняя ночь! Господи, помоги мне, — Батогов упал на колени. — Если не для меня, то хоть для той. Не дай ей умереть здесь. Доведи хотя раз еще взглянуть ей на волю...
Что-то зашуршало и так близко, почти у самого колена молящегося. Батогов отпрянул. Какая-то искорка мигнула во мраке, мигнула, исчезла, мигнула ближе и послышалось знакомое шипение.