Целый день просидели беглецы в своей лощине, поочередно вылезая на сторожку. Покуда один спал, другой сидел, да поглядывал. С высоты гребня далеко видно было кругом, и всякая опасность могла бы быть замечена вовремя.
Для Юсупа время не тянулось, вероятно, слишком долго; он все находил себе какую-нибудь работу; то у лошадей что-то возится, то во вьюках копается, то оружие сотый раз сальной тряпкой смазывает... Все время он что-то говорил и напевал. Нельзя было разобрать, с кем он разговаривает: с Батоговым ли, с лошадьми ли, так ли просто сам с собой... но ни на одну секунду эта живая, впечатлительная, полудикая натура не могла успокоиться.
Для его русского товарища день казался бесконечным, и он несколько раз говорил:
— Э, да какой дьявол нас увидит? Гнать и гнать поскорее.
А Юсуп на это всякий раз отвечал:
— Лучше один день пропадет задаром, чем наши головы. А уж если попадемся, то навряд отвертимся.
Облачка пыли там и сям носились по горизонту. Затаив дыхание, присматривались беглецы к этим клубам.
— Сайгаки, — говорил Юсуп, — а может быть, куланы.
— Туркмены! — произносил, стиснув зубы, Батогов и припадал к самой земле, плотно-плотно, словно хотел втискаться в нее своим телом.
— А что, не моя правда? — тихо смеялся Юсуп. — Смотри, вон они к барханам подрали — вон, отстал один... А вон еще пара...