Жалобно гикая, неслась большая конная толпа в объезд на Пеншамбинскую дорогу; Назар-Кул пытался отрезать русским путь к отступлению. В кишлаке, занятом русским отрядом, замечено было особое движение. Повозка, запряженная парой, выехала из-за крайней сакли и остановилась; показалось небольшое стадо коров и баранов; это стадо было окружено пешими, которые, закинув штуцера за плечи, помахивали длинными жердями. Несколько конных выехали на чистое место; дребезжа колесами, выдвинулось орудие, за орудием, врассыпную, десятка четыре в белых рубахах, с мешками на спинах, с цветными значками, воткнутыми в дула ружей.
Красивый бородач, на вороном аргамаке, галопом скакал, окруженный наездниками. Он горячился и громко ругался. Он видел, что русских мало, видел, что они уходят...
— Вот уже третьи сутки я так вожусь с ними! — кричал он. Ветер растрепал концы его белой чалмы, и они, словно крылья, трепались вокруг его энергичного, немного цыганского лица.
— Что мне одному, что ли, на них броситься?.. Трусы, бабы!.. От каждой русской пули бегут, как куры от ястреба...
— Кто это? — спросил Батогов.
— Сам Назар... — говорил Юсуп, переседлывая серого.
— К ночи всех на ак-дарьинский брод сбивай; мы еще прежде их туда поспеем! — кричал Назар старику в кольчужной шапке.
Юсуп вдруг присел и совершенно спрятался за лошадью.
— Отвернись, ради самого Аллаха, — шепнул он Батогову.
Тот не понимал, что делается с его джигитом; он видел только, что случилось что-то важное, сильно озадачившее Юсупа. А тут на беду Орлик, звонко, как медная труба, заржал вслед кавалькаде; лошадь, казалось, убитая, лежавшая до сих пор неподвижно, вздрогнув, вскочила разом на ноги, вытянулась, как струна и тяжело рухнула на бок.