— Ну-ка, берите за этот конец, тащите сюда...
Батогов принял от Юсупа большой хивинский ковер, и они, вдвоем с доктором, принялись разворачивать его под карагачем.
Через несколько минут они оба, покойно лежа на мягком ковре, спинами кверху, наблюдали, как Юсуп варил в кастрюле какую-то красную жидкость, распространявшую вокруг себя самые пряные ароматы.
Джигит уселся неподалеку на корточках и, вытянув свою черномазую физиономию, внимательно наблюдал за поверхностью начинавшей уже закипать жидкости... Тонкие, красноватые язычки пламени, облизывая закоптелое дно кастрюли, оригинально освещали снизу лицо Юсупа и искрились на шитом галуне его халата, на рукоятке кривого ножа, на металлических побрякушках, украшавших пояс джигита, и на большой серебряной ложке, которой он тщательно снимал накипавшую пену. По временам он, несмотря на то, что ложка была у него в руках, совал палец в кастрюлю, облизывал его, и бормотал при этом: «Ой-ой», причем кривил свою рожу и обтирал палец об полы халата.
— Тюра, булды? (готово?) — спросил он Батогова.
— Кипяти еще, — отвечал Батогов, — да вылей туда все вон из той бутылки... Ну, ладно, беги за чашками.
Через несколько минут гость и хозяин дружелюбно чокались плоскими туземными чашками, осторожно прихлебывая ароматный, бьющий в нос напиток.
— Ну-с, доктор, так вызывает?.. — говорил Батогов.
— Вызывает, — говорил доктор и при этом пожимал плечами, как бы думая: «Вот есть из-за чего».
— Ну, и как же это? Стреляться, или, может быть, на ножах?.. А?