— Ужин простынет!
— Ну, побережем записи до завтра! — предложил сорокалетний юнкер.
Покончили, поужинали, разошлись.
— Что бы такое было? Не догадываетесь? — спрашивал у Подковкина Моисей Касимов, когда они оба пробирались домой.
— Завтра проврется; много-много, если послезавтра узнаем. Дело бывалое, особенно, ежели выпьет!
— Кто идет? — протяжно доносилось с гребня крепостного вала.
— Свои! — пробасил юнкер Подковкин.
— Свои, голубчик, свои! — поспешил Касимов удовлетворить любопытного часового.
***
А Сипаков, перед тем, как лечь в постель, прошел к себе в комнату, вынул из кармана письмо, адресованное к Перловичу, и прочел его внимательно, останавливаясь, потирая себе лоб и вдумываясь в каждую фразу письма, в каждое его слово. Это было уже вторичное чтение, и по мере того, как оно приходило к концу, под нависшими усами читавшего разрасталась все более и более самая самодовольная улыбка.