— Не перебивайте вы!
— Да тише же!.. Эй, перестаньте там посудой брякать! Да уйми же, собака, своего осла!
— Шевелит только своими дохлыми губами; ничего не разберешь... — проворчал Шарип-бай, не ушедший только потому в свой караван-сарай, что хотелось тоже послушать проповедь.
— Да скорчит пророк твою спину и пошлет немоту на поганый язык твой за эти слова! — прошипел седобородый мулла.
— Ну, гляди, сам на себя не накликай!
На ноги поднялся тот самый чернобородый дивона-атлет и потряс над головой своим бубном.
— Гм, гм... — откашлялся он, и это громовое откашливание, покрывшее собой гул толпы, обещало могучий голос, такой, что не заглушат его ни говор, ни бряканье посуды, ни даже завывания беспокойного осла, длинные уши которого шевелились между двух рогастых вязанок топлива.
— Вот это так!
— Эко рявкнул!
Послышались одобрительные возгласы.