— Тринадцатый десяток лет лежит на плечах праведника! — начал чернобородый, указав рукой, сжатой в кулак, на замолчавшего Магома-Тузая.
— Ой, ой, какой старый! — покачал головой один из зрителей.
— Что за старый, — презрительно пожал плечами хвастун Шарип-бай, — моему отцу, если б он остался жив, теперь было бы пятнадцать десятков!
— Попался бы ты мне три года тому назад![9] — шептал седобородый мулла.
— Торба с ячменем не всегда висит у коня на морде![10] — усмехнулся Шарип-бай.
— Время отняло у него силу голоса, — ревел чернобородый, — но прибавило ему ума... Ум его, голос мой... я начинаю!..
Он сел на корточки рядом с Магома-Тузаем, который шептал ему что-то на ухо, другой дивона сел перед ним, шагах в четырех, да так и уставился глазами на проповедника.
Его обязанность была вторить проповеднику и уместно поставленными вопросами и перерывами оттенять известные места проповеди.
Глухо забренчали, разом поднятые над головами, бубны. Дивона учащенно закивали своими колпаками. Магома-Тузай поднял глаза к небу, которое, впрочем, скрыто было от него, как его слепотой, так и закоптелым навесом базара, и сильно три раза ударил себя кулаком в грудь.
Дивона-атлет начал: