Долго думала Ирен над этим двустишием и вспомнила, что она слышала что-то подобное на сцене, в былые счастливые времена, кажется, в опере Гуно. Вспомнила историю Фауста. Эго подало ей надежду тоже оставить Сатану с носом — и, разыскав чернильницу с пером, она смело начертала, на свободной половине листа, свои контр-условия:
«Исполнять, конечно, все ее желания и прихоти, жить на разных половинах, не сметь являться к ней иначе, как по приглашению, испытывать чувство ревности, сколько угодно, но не сметь ничем — даже недовольной физиономией — высказывать, или каким бы то ни было способом проявлять эти чувства».
Она вновь перечла свои условия и была очень удивлена, увидав приписку после слов «иначе как по приглашению» — «кроме первых двадцати четырех часов по приведении сего контракта в исполнение».
— Я этого, кажется, не писала? — удивилась она, но вспомнив, что тайный советник, несмотря на свою лысину, как мужчина, еще очень и очень интересен, решила не исправлять приписки и оной не вычеркивать.
Тут опять случилось нечто сверхъестественное. Едва она положила на стол перо, за ненадобностью, как под ее словами ясно и отчетливо сама собой выступила кровавыми буквами подпись:
«Согласен. Агел-Шип».
— Знаешь, что я придумала? — обратилась к ней маменька. — Я завтра же пошлю одну бумажку разменять. Если она сатанинского происхождения, значит, фальшивая, и ее не разменяют, а если разменяют, значит, деньги настоящие, государственные, значит, чистые... А, как ты думаешь?
Но Ирен ничего ей не отвечала, она вошла к себе в спальню, быстро разделась, хотела было помолиться, но вместо слов молитвы ей лезла в голову, бог знает, какая чушь. Ирен завернулась с головой в одеяло, прижалась пылающим лицом в подушку и... Вот тут я, как историограф данного чрезвычайного события, не знаю, заснула она или только притворилась спящей, по крайней мере, на призыв своей маменьки она сохранила полное молчание.
На другой день пятеро, голодных как волки, студентов явились все вместе, по обычаю, ровно в три часа и были очень удивлены, не найдя обеих хозяек дома. Обед, впрочем, был приготовлен и даже особенный, с добавкой третьего блюда — сладкого. На их расспросы Лукерья рассказала, что ночью, мол, приезжал какой-то барин, важный такой и, должно быть, богатейший, миллионер одно слово, что утром рано за господами приехала ланда на паре вороных, кучер рыжий и весь в позументах... Барыни мои сели и уехали, а ей сказали, что когда вернутся — неизвестно, денег, мол, на расходы оставили эво сколько, а чтобы сидела, студентов кормила и ждала, какое ей выйдет дальнейшее определение... А больше она ничего не знает.
Студенты переглянулись и стали кушать.