— Он играет, как никто. Рояль под его рукой — словно живое существо, и он делает с ним, что хочет…
Не зная почему, Арвуд поверил именно этому молодому взволнованному голосу. Ожидание чуда захватило его в трепетное кольцо.
Большую люстру потушили, две боковые оставляли сцену в полумраке.
Согнутая мужская фигура с опущенными руками, из-за чего они казались необычайно длинными, прошла к роялю.
Зал затих.
С темной сцены понеслась густая и живая волна, наполнив зал.
Музыкант играл вещи, которые Арвуд знал как собственное лицо, однако он едва узнавал их. Они звучали, как перевод на чужой, неведомый, но как-то непостижимо понятный язык. И от этой своеобразной игры веяло манящей самобытностью, словно давно знакомая всем мелодия впервые рождалась под пальцами музыканта.
Арвуд не видел в антракте ни одного равнодушного лица, а аплодисменты показались ему более искренние, чем обычно.
Зал гудел радостными возгласами:
— Томас Дан! Томас Дан!