И он стал рассказывать глухо, с трудом выдавливая каждое слово:
– «Жил да был не в нашем царстве, не в нашем государстве…»
Но Шкентель тотчас же осекся, так как заметил, что Витя не слушает его.
В душу его стало закрадываться тяжелое предчувствие.
– Витя, – задергал он сильнее, – открой глаза, вставай!
Ответа не последовало.
– Вставай, – зашептал уже с отчаянием в голосе Шкентель, – милый мой, дружок, шарик! Да ну, брось, чего бабишься? Скоро лето. Лед растает. Порт откроется. Закружатся опять чайки. Ну и заживем же мы с тобой, уйдем отсюда. В Киев уйдем… А табаку хочешь?! – И он стал совать ему, за неимением чего другого, табак.
Но Витя ничего не хотел.
Он в последний раз открыл стеклянные глаза и равнодушно остановил их на корзинщике.
«Ничего мне теперь не нужно», – говорили эти глаза.