Хеновева безнадежно вздыхает и закрывает чемодан. Наверху бьют часы.
Изабелла подняла глаза, слушает. Часы пробили четыре.
Хеновева. Не молчите вы, хуже это! Скажите что-нибудь, ради Христа, вам же легче станет!
Изабелла. Что сказать?
Хеновева. Да что хотите, хотя бы невпопад. Как вот — идешь, где темно… и запоешь. Молчать, так оно вроде могилы.
Изабелла. Да, похоже. Сколько вы платьев уложили?
Хеновева. Семь штук.
Изабелла. Семь платьев, целая жизнь. Светлое платье первого утра… Платье, в котором я поливала гортензии… Голубое, в нем я бросала камешки в реку… Вечернее, платье того вечера, мы прожгли его сигаретой… Теперь они уложены, так плотно лежат, нет ни праздника, ни реки, ни гортензий. Вы правы, Хеновева. Укладывать чемодан — это как похороны.
Хеновева. Не тому плохо, кто едет. Вы-то возвращаетесь к себе, вся жизнь у вас впереди. А вот сеньора наша…
Изабелла. Вы с ней говорили?