— Калюга?.. Нейн?
Навстречу ему из толпы вышел Поликарп Вантеев, который считался на деревне знатоком немецкого языка, ибо был во время империалистической войны несколько месяцев в германском плену. Он собирался было что-то ответить немцу, как все зашумели:
— Не говори, не говори, Поликарп! Куда лететь, знали.
И Поликарп шагнул обратно — в толпу. Четверо посовещались между собой и вдруг пошли в сторону. И тотчас же двинулось вокруг них все село. Люди шли в известном отдалении, но не спускали глаз с летчиков. Четверо шли, прихрамывая, четверо брели понуро, спотыкаясь о кочки, беспомощно оглядываясь; и, окружая их на расстоянии, молча, не спуская с них глаз, попрежнему шли люди: ребятишки, старики, взрослые колхозники, молодухи. Так шли они, опускаясь в ложбины, подымаясь на холмы, перелезая через канавы. И в центре этого живого, молчаливого, но неумолимого кольца брели четверо фашистов. Потом четверо сели на землю. Тотчас же вокруг них присели на траву и колхозники.
— Сдавайся, что ли, уж! — крикнул осмелевший Сережка Костылев.
Но старший фашист опять вскинул автомат. И Сережка спрятался за спину Поликарпа. В это время на проселке зажужжал мотор, и на «газике» подъехал секретарь районного комитета партии, которому послали сказать о пленных. Секретарь, плечистый и решительный, выпрыгнул из машины и пошел прямо на четверых, вынув наган и крича: «Руки вверх! Бросай оружие!»
— Ханде! Ханде!.. Ручки обен, кверху! — переводил из-за его спины Поликарп.
Старший фашист прицелился в секретаря райкома из автомата, но тот продолжал спокойно подходить к нему. За секретарем, грозно надвигаясь, зашумела вся толпа. Какой-то старичок выпалил в воздух из дробовика. Фашист выругался, бросил на землю автомат, шагнул назад и оглянулся: трое его товарищей давно уже стояли бледные, послушно подняв руки.
Их окружили вплотную. Знаками трое из четверых показали, что им хочется пить. «Тринкен, тринкен», — пояснил своим Поликарп. Принесли воды в кружке. Младший, с расквашенным носом, жадно потянулся губами к кружке. Но старший фашист, прикрикнув, ударил кулаком по кружке и выбил ее из-под губ пившего. То же самое произошло, когда им дали закурить. Толстый летчик опять что-то сердито прокричал, поднял руки, и трое его товарищей послушно вернули папиросы.
— Ну, это, видать, шкура самая последняя, — говорили в толпе. — Гляди, как он их муштрует! Вот, вредный какой! Никак не хочет начальство свое уступить. Ух, так бы и приложил ему!..