Но юноша был весел и беззаботен и поплевывал в дорожную пыль, чтобы показать, что это не его забота и что он будет попрежнему петь, если ему захочется. По правде говоря, он и не знал других песен, кроме солдатских, так как долго прожил среди отважных бойцов, а нельзя ожидать, чтобы солдаты пели те же песни, что и крестьяне среди своих мирных полей.
На третьи сутки в полдень он подъехал к дому и, сойдя с осла там, где от главной улицы начинается переулок, увидел своего двоюродного брата, который слонялся без дела. Он подавил зевок, разглядывая рябого, и вместо приветствия спросил:
— А ты все еще не генерал?
И Рябой возразил быстро и метко:
— Хоть не генерал, да по крайней мере получил первую степень!
Он издевался над двоюродным братом, так как всем и каждому было известно, что Ван Старший и жена его только о том и говорили, что сделают этого сына ученым, что в следующем месяце он поедет на экзамены в такой-то город и получит первую ученую степень. Но время шло, кончался один год и начинался другой, а он никуда не уезжал. Рябой знал, что и сейчас двоюродный брат его собирается не в школу, а в какой-нибудь чайный дом, и, должно быть, только что лениво поднялся с постели, проведя где-нибудь ночь. А сын Вана Помещика держался небрежно и презрительно и, оглядев двоюродного брата, сказал:
— Однако твое генеральство не принесло тебе даже шелкового халата!
И он пошел дальше, не дожидаясь ответа, раскачиваясь на ходу так, что его шелковый халат, цвета зеленой ивы, только что покрывшейся листьями, колыхался в такт его гордой походке. А Рябой ухмыльнулся и, показав язык вслед двоюродному брату, подошел к дверям своего дома.
Войдя во двор, он увидел, что все там оставалось по-старому. Было обеденное время, дверь в дом стояла открытой, и он увидел, что отец сидит один за столом, а дети бегают по всему дому и, как всегда, едят на ходу; мать стоит в дверях — и, поднеся чашку к губам, запихивает еду в рот палочками, жует и болтает с соседкой, которая зашла попросить чего-то взаймы, о том, что кошка стащила сегодня ночью соленую рыбу, хотя она была подвешена высоко к балке. Завидев сына, она крикнула ему:
— Ну, ты попал как раз к обеду, лучше и придумать нельзя! — и продолжала болтать попрежнему.