— Нельзя ли придумать какие-нибудь новые налоги?
И верные люди почесали в затылках, чтобы расшевелить мозги, поглядели сначала друг на друга, а потом по сторонам и все-таки ничего не могли придумать. А человек с заячьей губой сказал:
— Если мы слишком повысим налоги на съестное и на те товары, которые нужны людям каждый день, население восстанет против нас.
Ван Тигр знал, что это верно и что всегда бывает так, если простой народ угнетают сверх меры: ему остается либо восстать, либо умереть с голоду. И хотя Ван Тигр прочно укрепился в этой области, он все же был не настолько силен, чтобы совсем не считаться с народом. Нужно было придумать что-нибудь новое, и наконец он вспомнил о главном промысле, которым занимались жители города, — о том, что можно ввести налог в одну-две медных монеты на каждый кувшин для вина, который выделывали в этой области.
А здешние кувшины для вина славились повсюду; их делали из лучшей гончарной глины и покрывали синей глазурью и, наполнив вином, накладывали печать из той же глины на горлышко и ставили на ней знак; и всем было известно, что этот знак ставят на хорошем кувшине с хорошим вином. Вспомнив об этом, Ван Тигр хлопнул себя по бедру и воскликнул:
— Гончары богатеют с каждым годом, — почему бы и им тоже не платить налогов вместе с другими?
И верные люди согласились, что это хорошая мысль, а Ван Тигр в тот же день ввел новый налог. Известив об этом старшин гончарного цеха, он обратился к ним с вежливой речью и сказал им, что он охраняет поля, где растет гаолян, из которого гонят вино, а без его охраны не было бы и вина и нечего было бы наливать в кувшины, а на охрану полей ему нужны деньги, и солдат своих он должен кормить, вооружать и платить им жалованье. Но за всеми этими вежливыми словами сверкало оружие его тысячных войск, и хотя гончары после этого собрались тайком и с большим гневом говорили о сотне выходов, — и о бунте, и о многом другом, — они знали, что отказать невозможно, потому что Ван Тигр волен делать что хочет, а бывают военачальники и хуже Вана Тигра, и это тоже было им известно.
Они ответили согласием, так как нельзя было ответить иначе, и Ван Тигр послал своих верных людей сосчитать, сколько выделывают кувшинов; каждый месяц он стал получать хорошие деньги, и в три с чем-нибудь месяца расплатился с Ваном Купцом. Потом, так как гончары за это время привыкли к налогу, Ван Тигр попрежнему собирал его и не стал говорить, что в деньгах нет уже такой острой нужды, какая была прежде. И в самом деле, ему нужно было много денег, потому что ему предстоял еще долгий путь, прежде чем он достигнет своей цели; жажда славы не давала ему покоя, и он старался не сидеть без дела.
Потом, подумав, он понял, что с народа на его землях много не возьмешь, не вызвав недовольства, и он сказал себе, что ему негде развернуться и что на следующую весну он должен расширить свои владения далеко за пределы области, потому что она слишком мала, и если будет сильный голод, какой может наступить в каждом году, если разгневаются небеса, то он погибнет. До сих пор его хранил счастливый жребий, — сильного голода не было еще с тех пор, как он пришел сюда, а были только неурожаи то в одном, то в другом месте.
Приближалась зима, когда нельзя вести войну, и Ван Тигр возводил укрепления. Он следил за тем, чтобы люди его выходили на ученье каждый день, пока нет ни холодных дождей, ни ветров, ни слишком глубокого снега. Он обучал самых лучших и самых смышленых, а они, в свою очередь, обучали остальных. А больше всего он заботился о ружьях. Каждый месяц он приказывал их пересчитывать у себя на глазах и сверял со своими записями и число и род оружия и постоянно твердил своим людям, что если когда-нибудь недостанет на поверке хоть одного ружья, он убьет человека, а то и двух-трех, чтобы в его войске не было безоружных. Никто не смел его ослушаться. Его боялись еще больше, чем прежде, потому что теперь всем уже было известно, что он убил даже ту женщину, которую любил: вот до чего мог дойти его гнев, и они страшились его и вскакивали с места, как только он хмурил черные брови.