Потом с сурового севера пришла зима, а с нею вместе — темные дни, когда Вану Тигру нельзя было выходить и учить своих людей, и он очутился наконец лицом к лицу с тем, что ждало его и от чего он пытался уйти, отыскивая себе дело. Ему нечем было заняться, и он был одинок. Ему хотелось быть таким же, как другие, которые на его месте с радостью взялись бы за игру в кости, за вино, за пирушки или нашли бы себе какую-нибудь женщину, которая отвлекла бы их от забот. Но Ван Тигр был не таков. Он ел простую пищу, и она нравилась ему больше, чем яства на пирах, а мысль о какой бы то ни было женщине внушала ему отвращенье. Раза два он попробовал играть в кости, но игра пришлась ему не по душе. Он не умел быстро выбрасывать кости, не умел пользоваться случаем, а проигрывая, начинал сердиться, хватался за меч, и те, кто играл с ним, тревожились, видя, как сходятся его черные брови и складка у рта становится глубже, чем обычно; и видя, как большая рука его хватается за меч, они спешили уступить ему и давали выигрывать каждый раз. Но это рассердило Вана Тигра, и он однажды воскликнул:

— Глупая игра, я всегда это говорил! — И в бешенстве бросился вон, потому что игра нисколько его не развлекла и не успокоила.

Еще хуже дня была неизбежно наступавшая ночь, потому что он должен был спать один — и спал один. И это одиночество днем и ночью было тяжело Вану Тигру, потому что сердце у него было суровое и озлобленное, не знавшее веселья, какое знали даже те, кому жилось гораздо хуже, и спать в одиночестве было ему тяжело, потому что тело у него было здоровое и полное желаний. А кроме того, не было никого, кто мог бы стать его другом.

Правда, старый правитель жил еще на боковом дворе со своей старухой женой, которая умирала от чахотки, и он был по-своему не плохой человек и ученый. Но он не привык к таким людям, как Ван Тигр, и так боялся его, что когда Ван Тигр заговаривал с ним, он поспешно складывал руки лодочкой и отвечал:

— Да, почтенный господин, да, генерал!

Вану Тигру это скоро надоело, и он так грозно хмурился, глядя на старого ученого, что тот становился серым, как глина, и, собравшись с духом, торопился выскользнуть из комнаты, и выцветший его халат мешком висел на его худом, старом теле.

Однако Ван Тигр сдерживал свое раздражение, так как он был человек справедливый и знал, что старый правитель делает, что может, и нередко отсылал его, чувствуя, что раздражение накипает в нем, и он может, не сдержав гнева, ударить старика, сам того не желая.

Оставались еще его верные люди — трое добрых и преданных воинов. Ястреб был в самом деле хороший воин, стоивший тысячи простых солдат по своей смышлености. Но он был человек неученый и умел говорить только о том, как нужно держать оружие, какие есть способы драться на кулачках и как лягать правой и левой ногой во все стороны, прежде чем противник успеет опомниться, и о других способах нападать и сражаться, и повторял все это несколько раз, и, рассказав о том, как он вел себя в той или другой битве, он умолкал, так как не знал ничего больше, и Ван Тигр скучал с ним, хотя и ценил его.

Был еще — Мясник: он умел ловко расправляться своими большими, проворными кулаками и, навалившись крупным телом на ворота, ловко опрокидывал их, а все-таки в зимний вечер невесело было слушать его бормотанье.

И был еще человек с заячьей губой, самая преданная и верная душа, хоть и неважный воин, и лучше всего было посылать его с поручениями, а слушать, как он шипит и брызжет слюной в разговоре, было мало удовольствия. Ван Тигр не мог унизиться до разговора с племянником, который был поколением моложе него; не мог снизойти и до пирушек и попоек с солдатами, зная, что если вождь станет бражничать и веселиться со своими людьми и допустит, чтобы они видели его пьяным, то в день битвы они не будут уважать его и слушаться его приказаний. И Ван Тигр старался всегда показываться своим людям в полном военном снаряжении и с острым мечом, который он поднял на такое дело, что теперь и любил и ненавидел его. И все же лезвие было до того острое, что равного ему нельзя было найти во всем мире, и он часто, когда бывал один, вынимал его и разглядывал, думая, что таким мечом можно было бы разрубить даже и облако надвое. Ее шея была нежна, как облако, а меч рассек ее в тот вечер.