Мальчик ответил рассеянно, не думая о том, что говорит, потому что все его помыслы были заняты ружьем, которое он вертел в руках, любовно поглаживая пальцами:
— Она уйдет в монастырь здесь поблизости, когда умрет дурочка, и станет там монахиней. Она и теперь совсем не ест мяса и знает много молитв наизусть, — она и теперь все равно что монахиня. Но она не уйдет из мира и не острижет волос, пока дурочка жива, потому что дедушка велел ей заботиться о дурочке.
Ван Тигр на минуту замолчал, почувствовав какую-то смутную боль, а потом сказал с сожалением:
— Что же ты станешь делать тогда, бедная, горбатая обезьяна?
И мальчик ответил:
— Когда она уйдет в монастырь, я стану священником при храме; ведь я еще молод и проживу долго, — не дожидаться же ей, пока я умру. Если я стану священником, меня будут кормить, и когда я заболею, — а я часто бываю болен от этой тяжести, которую ношу, — ей можно будет ухаживать за мной, потому что мы родня.
Все это мальчик говорил равнодушным тоном. Потом голос его изменился, и, чуть не плача от волнения, он воскликнул, взглянув на Вана Тигра:
— Да, я должен стать священником! А как бы мне хотелось, чтобы спина у меня была прямая, — тогда я пошел бы в солдаты! Ты взял бы меня, дядя?
Такой огонь вспыхнул в его темных впалых глазах, что Вана Тигра тронуло это, и он ответил сострадательно, будучи в душе человеком милосердным:
— С радостью взял бы, бедняга, но с твоим горбом кем же ты можешь быть, как не священником!