— Вот дети, которых мы родили тебе, пока ты был в отъезде; они крепки и здоровы с головы до ног, — и она протянула своего ребенка, показывая его Вану Тигру.
Но вторая вовсе не желала скрывать, что она родила сына, потому что у ученой жены была дочь, и она тоже встала и торопливо заговорила, хотя в другое время старалась более молчать, потому что у нее были черные зубы и между ними зияли дыры; теперь же она сказала, поднимая губы:
— У меня сын, а у нее дочь, господин мой!
Но Ван Тигр не промолвил ни слова. Некоторое время он стоял и молча смотрел на этих крохотных человечков, а они, казалось, вовсе его не замечали. Нет, они безмятежно глядели на него, точно он всегда был здесь, как дерево или стена. Они мигали и моргали на солнце, а мальчик расчихался необыкновенно громко, и Ван Тигр изумился еще больше, услышав, как сильно может чихнуть такое маленькое существо. А девочка только зевала, словно котенок, широко раскрывая ротик, и отец пристально смотрел, как она зевает. Ван Тигр ни разу не держал на руках ребенка, и на этот раз он не дотронулся до своих детей. Он не знал также, что нужно сказать обеим женщинам, привыкнув говорить лишь о том, что касается войны. И потому он только улыбнулся натянутой улыбкой, в то время как люди, бывшие с ним, радостно кричали, любуясь сыном своего генерала. Услышав эти клики, он пробормотал от избытка удовольствия:
— Что ж, я думаю, женщинам только и дела, что рожать! — и поспешно ушел на свою половину, преисполненный радости и взволнованный.
Там он умылся, поел и сменил неудобную военную форму на темно-синий шелковый халат, а тем временем наступил вечер. Тогда он сел перед жаровней с угольями; незаметно подошла тихая и морозная ночь, и Ван Тигр сидел один и думал о том, что произошло.
Ему казалось, что судьба во всем ему благоприятствует, что для него нет ничего недоступного. Теперь, когда у него родился сын, честолюбивые стремления получили новый смысл, и то, что он делал, он делал для сына. И от этих дум сердце его переполнилось, он забыл о своих печалях, забыл о своем одиночестве и вдруг крикнул в тишине комнаты:
— Я сделаю из моего сына настоящего воина! — и поднявшись с места, он в радости хлопнул рукой по бедру.
Потом он долго шагал по комнате, улыбался, сам того не замечая, и думал, какое утешение иметь родного сына, думал, что теперь нет нужды полагаться на братниных сыновей, потому что у него есть свой сын, в котором продолжится его жизнь и который войнами расширит его владения. Потом в голову ему пришла другая мысль, — что у него есть еще и дочь. Некоторое время он раздумывал, что ему с ней делать, и, стоя у решетчатого окна, перебирал пальцами бороду, но о дочери он думал сдержанно, без увлечения, потому что она была только девочка, и наконец сказал себе в нерешимости:
— Я думаю, можно будет выдать ее замуж за какого-нибудь храброго воина, — вот и все, что я могу для нее сделать!