— Смерть исцелила ее и дала ей мудрость. Теперь она такая же, как все мы.
Но братья не стали устраивать для дурочки похороны, и Ван Тигр, оставив сына в старом доме, поехал на лодке вместе с братьями, Цветком Груши, женой старого арендатора и работниками к другому холму, где было семейное кладбище, выбрал место ниже других, но все же внутри ограды, и там они зарыли дурочку.
Когда все кончилось и они вернулись в глинобитный дом и собрались возвращаться в город, Ван Тигр, взглянув на Цветок Груши, в первый раз заговорил с ней и спросил своим обычным спокойным и холодным тоном:
— Что ты станешь делать теперь, госпожа?
И она подняла к нему свое лицо, — теперь уже без боязни, так как знала, что волосы ее седеют и лицо, утратив былую юность, покрылось морщинами, и ответила:
— Я давно говорила, что уйду в монастырь неподалеку отсюда, когда мое дитя умрет, и монахини согласны принять меня. Я прожила бок-о-бок с ними все эти годы и уже дала не один обет; монахини меня знают, и там я буду всего счастливей.
И обратившись к Вану Помещику, она прибавила:
— Вы с женой уже решили судьбу вашего сына, а храм, куда он поступит, совсем близко от моего, и я буду по-прежнему ходить за ним, так как теперь я достаточно стара, настолько стара, что могла бы быть его матерью, и если он заболеет, что с ним бывает нередко, мне можно будет пойти к нему. Священники и монахини молятся вместе утром и вечером, и я буду видеть его дважды в день, хотя нам нельзя будет говорить.
Тогда братья взглянули на горбуна, который ни на шаг не отходил от Цветка Груши, угнетенной смертью дурочки, о ком он нередко заботился вместе с Цветком Груши. Теперь это был взрослый человек, и взгляды братьев он встретил грустной улыбкой. Ван Тигр смягчился, видя, что сын его стоит такой высокий и крепкий и слушает их беседу с удивлением, так как ничего не знал об этом раньше, и, заметив улыбку на лице горбуна, Ван Тигр сказал очень ласково:
— Желаю тебе счастья, бедняга, и если бы ты был здоров, я взял бы тебя с собой, как взял твоего двоюродного брата, и сделал бы для тебя то же, что сделал для него. Но делать нечего, и я только прибавлю к твоему вкладу в храм и к твоему тоже, госпожа, потому что всякое место можно купить за деньги, и, думаю, в храмах это делается так же, как и везде.