Но Цветок Груши отвечала тихо и твердо:
— Для себя я ничего не возьму, да мне ничего и не нужно, — монахини знают меня, как и я их знаю, и все, что я имею, будет принадлежать им, когда я соединю с ними свою судьбу. А для мальчика я возьму что-нибудь, потому что это ему поможет.
Этим она кротко упрекнула Вана Помещика, так как денег, которые он дал, решив судьбу мальчика, было слишком мало. Но если он понял упрек, то ничем этого не обнаружил и сел, дожидаясь, пока братья кончат, так как был очень грузен и жаловался, что стоять ему тяжело. Но Ван Тигр все еще смотрел на горбуна и снова обратился к нему:
— И тебе в самом деле хочется поступить в храм и никуда больше?
Тогда юноша отвел глаза от рослого двоюродного брата, которого он разглядывал с жадностью, и, опустив голову, взглянул на свое искалеченное тело и медленно сказал:
— Да, ведь ты видишь, каков я. — И, помолчав, он прибавил горько: — Может быть одежда священника скроет мой горб.
И он снова перевел взгляд на двоюродного брата и вдруг, словно не в силах был дольше смотреть на него и даже на золоченый его меч, опустил глаза, повернулся и, прихрамывая, быстро вышел из комнаты.
В тот вечер, когда Ван Тигр, возвратившись в дом братьев, пошел взглянуть перед сном на сына, мальчик еще не спал и с любопытством спросил у отца:
— Отец, а тот дом тоже принадлежал дедушке?
И Ван Тигр ответил удивленно: