— Да, и я там жил мальчиком, пока он не купил этот дом и не перевел нас всех сюда.
Тогда мальчик выглянул из постели, положив голову на окрещенные руки, и, взглянув на отца загоревшимися глазами, сказал с жаром:
— Мне нравится этот дом. Я хотел бы жить в таком доме среди полей, где так тихо и деревья кругом и быки.
Но Ван Тигр ответил с досадой, непонятной ему самому, потому что мальчик в конце концов не сказал ничего дурного:
— Ты сам не понимаешь, что говоришь! Я знаю, — я жил там в детстве, — нет ничего ненавистнее и темнее этой жизни, и я каждый час стремился вырваться оттуда.
Но мальчик повторял с непонятным упорством:
— А мне понравилось бы, я знаю, что понравилось бы!
Эти слова сын его повторял с жаром, с таким жаром, что Ван Тигр начал на него сердиться, сам не зная за что, и, поднявшись с места, вышел вон. А сыну его снилось в ту ночь, что глинобитный дом стал его домом и что он живет в нем среди полей.
Цветок Груши ушла в монастырь, а сын Вана Помещика — в храм, и старый дом опустел, и уже не было в нем тех троих, которые прожили в нем столько лет. Из всей семьи Вана Луна никто уже не жил на его земле: оставались только старый арендатор с женой, и они жили там одни. Иногда старуха доставала завядший кочан капусты, зарытый ею в землю, или горсть муки, которую она сберегла, завязывала в платок и везла в монастырь Цветку Груши, так как за годы своей службы полюбила эту кроткую молчаливую женщину. Да, даже в эти трудные времена старуха доставала последнее, что у нее было, несла к воротам монастыря и становилась там, дожидаясь, пока выйдет Цветок Груши, одетая в серую одежду монахини, и шептала ей:
— Я принесла свежее яйцо от моей единственной курицы, — возьми его себе, вот оно!