— Этот… этот дурак! Да, он хорош, когда ловит мух палочками, и если я ему скажу, кого ударить и когда ударить, он, пожалуй, сумеет двинуть своим кулачищем, но у него не хватит ума заметить что-нибудь, если ему не скажут, куда смотреть!
Он все не сдавался, и Ван Тигр просил его и приказывал ему, и терпел его строптивость, хотя не потерпел бы отказа ни от кого другого, но человек с заячьей губой упрямо повторял:
— Что ж, тогда я упаду на свой меч и заколюсь! Вот мой меч, и вот мое горло!
В конце концов Ван Тигр должен был ему уступить: ничего больше не оставалось делать. И когда Заячья Губа заметил, что Ван Тигр сдается, то сразу развеселился, хотя за минуту перед этим был грустен и говорил о смерти. В ту же ночь он побежал выбирать пятьдесят человек, шопотом разбудил их, а когда они собрались во дворе, полусонные, зевая и дрожа от холодного весеннего воздуха, крепко бранил их и кричал, брызжа слюной сквозь раздвоенную губу:
— Вы будете виноваты, если хотя бы зуб заболит у молодого генерала, — вы, которым лучше было бы умереть! Ваше дело итти за ним, куда бы он ни шел, стоять вокруг и стеречь его! Ночью вы должны лежать возле его постели, а днем не доверять никому и никого не слушать, даже его самого. Если он заупрямится и не захочет итти с вами и скажет, что вы ему мешаете, то вы должны отвечать: «Мы служим старому генералу, твоему отцу, — платит нам он, и слушаться мы будем только его». Да, вы должны оберегать его даже от него самого.
И он выбранил их как следует, самой сильной бранью, чтобы они напугались хорошенько и поняли, как важны их обязанности, а потом закончил:
— Но если вы исполните свой долг, то получите щедрую награду, так как нет сердца великодушней, чем у нашего старого генерала, и я сам замолвлю за вас словечко.
И они дружным ревом выразили ему свое согласие, так как знали, что этот человек стоит ближе всех к генералу, если не считать родного сына, и, сказать правду, были довольны, что поедут в новые места и посмотрят на все, чего им не доводилось видеть раньше.
Когда же наступило утро, Ван Тигр поднялся со своего бессонного ложа и отпустил сына в дорогу и сам поехал его провожать, потому что нелегко ему было расстаться с ним. Однако этим он мог лишь ненадолго оттянуть то, что должно было случиться, и, проехав небольшую часть пути рядом с сыном, он натянул поводья и сказал:
— Сын, еще в старое время говаривали, что как далеко ни провожай друга, а разлуки не миновать, — не миновать этого и нам с тобой. Прощай!