— Сейчас должна подойти, — коротко бросил командир, не вставая с колен. Он долго возился с биноклем и наконец уставился куда-то через реку, на правый берег, за холмы.
— Хоть бы посмотреть, где сидят эти черепахи, — ни к кому не обращаясь, сказал боец Лян.
Командир молчал, точно не слышал просьбы Ляна, продолжая внимательно осматривать правый берег. Лян присел за песчаным бугром на корточки и начал сморкаться. Он сморкался так громко и обильно, что бойцы вокруг начали посмеиваться над ним.
— Эй, ты, лягушонок, не дуй так сильно, ветер подымешь!
Не отвечая, Лян сморкался еще громче, отхаркивая песок, набившийся ему в горло. Пулеметчик Тан шутливо заметил:
— Никак, Лян, ты подаешь японцам сигналы своим носом, чтобы они знали, где мы залегли?
Бойцы тихо рассмеялись. Даже командир, который все еще смотрел в бинокль, и тот улыбнулся.
Японская батарея замолкла. Над рекой повисла непривычная, странная, удивительная тишина. Люди вставали, отряхивая с себя песок, ругались тихо, так, чтобы не мешать командиру наблюдать за врагом. У соседних холмов тоже зашевелились бойцы. Тишина удивляла всех своей загадочностью.
Японцы несколько часов подряд дырявили снарядами левый берег реки, не давая китайским войскам навести понтоны и переправиться на правый берег. И вдруг все стихло. Неподвижная тишина, наполнявшая знойный воздух, после неистового треска, рева и грохота казалась необычной, таящей в себе опасные неожиданности. Специальные команды ползком пробрались к понтонам. На берегу лихорадочно заработали саперы.
— Товарищ Лян, — громко сказал командир, — ты должен хорошо знать эти места.