– Покойницу никто не обидит, – вдруг заговорил Когген, автоматически отчеканивая слова. – Для нее уж сделали все, что положено… Ее нету с нами, и на кой человеку разрываться и спешить ради безжизненного праха, ведь он ничегошеньки не чувствует, не видит и даже не знает, что с ним делают? Будь она в живых, я первый бы ей помог. Захоти она поесть либо выпить, я сразу же выложил бы денежки. Но она померла, и спеши не спеши, ее не оживишь: она ушла от нас, и нечего на нее попусту тратить время. На кой нам торопиться? Выпейте, пастух, и будем друзьями, ведь завтра с нами может приключиться то же, что и с ней!

– Очень даже может! – подхватил с пафосом Марк Кларк и тут же отхлебнул, спеша насладиться благами жизни, пока с ним еще не случилось упомянутое событие. А Джан выразил свои мысли о завтрашнем дне в следующей песне:

За-втра! За-втра!
Нынче мир и достаток под кровом царят,
И с душой беззаботной пирую!
Угощаю друзей – чем богат, тем и рад!
Завтра ж – пить без меня круговую!
За-втра! Зав…

– Заткнитесь, Джан! – оборвал его Оук и обернулся к Пурграсу. – Что до вас, Джозеф, то вы ведете себя просто мерзко, хоть и корчите из себя святошу! Вы напились до чертиков и не держитесь на ногах!

– Ну нет, пастух Оук, нет! Выслушайте разумное слово, пастух. Все дело в том, что на меня напала хворь, что зовется двоящийся глаз, вот вы и видите вместо меня двоих, то бишь я вижу вместо вас двоих.

– Двоящийся глаз – скверная штука! – изрек Марк Кларк.

– Так всегда со мной случается, как засижусь в трактире, – со смиренным видом продолжал Джозеф Пурграс. – Да! Я вижу всякой твари по паре… как будто меня за святость Ной захватил с собой в ковчег… Д-д-д-да, – прибавил он, воображая себя отщепенцем и пуская слезу. – Видать, я слишком хорош для нынешней Англии, жить бы мне в Ветхом завете с другими праведниками, тогда никто не наз-з-зывал бы меня пьянчу-чугой!..

– Будет вам разводить нюни! Совсем ополоумели!

– Ополоумел?.. Ну что ж! Обзывайте меня пьянчугой! Я приму это смиренно, я готов каяться на коленях, ей-богу, готов! Ведь я перед всяким делом говорю: «Господи, благослови!». День-деньской не сходит у меня это с языка. Видать, за этот святой обычай я и заслужил поношение! Так, значит, я ополоумел?! Да разве я позволял куражиться надо мной? Всякий раз давал сдачу, да еще как! Верно я говорю?

– Так оно и было, молодчина ты, Джозеф! – с жаром воскликнул Джан.