– Нет, нет! Ступай спать. Я подожду его до двенадцати часов и, если он не приедет к этому времени, тоже лягу спать.
– Сейчас половина одиннадцатого.
– Как! Уже?
– Почему вы не подниметесь наверх, мэм?
– Почему не поднимусь? – рассеянно повторила Батшеба. – Да ведь здесь топится камин, Лидди, – и неожиданно для себя спросила взволнованным шепотом: – Ты не слыхала каких-нибудь толков про Фанни?
Едва вырвались у нее эти слова, как на лице мелькнуло выражение непередаваемой скорби, и она залилась слезами.
– Ни единого словечка! – ответила Лидди, с удивлением глядя на плачущую хозяйку. – Отчего вы плачете, мэм? Что вас так опечалило? – она подошла к Батшебе, в глазах ее светилось искреннее сочувствие.
– Ничего, Лидди… Ты мне больше не нужна. Я и сама не понимаю, почему за последнее время у меня так часто глаза на мокром месте, раньше этого со мной не бывало. Спокойной ночи.
Лидди вышла из гостиной и притворила за собой дверь.
Батшеба чувствовала себя одинокой и несчастной. Правда, до своего замужества она привыкла к одиночеству, но раньше ее можно было уподобить человеку, одиноко стоящему на вершине горы, а теперь она как бы находилась в одиночном заключении. За последние два дня на нее нахлынули мучительные мысли о прошлом ее мужа. Теперь в ее груди бушевали самые противоречивые чувства, и сперва ей не захотелось поставить на ночь к себе в дом тело Фанни. Но потом она осознала, что ею владеют предрассудки, и решила превозмочь жестокий низменный инстинкт, заглушавший в ее сердце всякое сочувствие к умершей женщине, которая до нее была дорога Трою; Батшеба по-прежнему его любила, хотя ее любовь была смертельно ранена и отравлена мрачными предчувствиями.