Тем временем Батшеба находилась в добровольном заточении у себя в мезонине. Дверь постоянно была на замке и отпиралась, лишь когда входила или выходила Лидди, для которой поставили кровать в маленькой смежной комнате. Часов около десяти, во время ужина, девушка, случайно поглядев в окно, заметила за оградой кладбища огонек фонаря Троя и сообщила об этом Батшебе. Несколько минут они смотрели на огонек, недоумевая, что бы это могло быть, затем Лидди пошла спать.
Батшеба спала не слишком крепко в эту ночь. Служанка в глубоком забытьи мирно посапывала в соседней комнате, а хозяйка дома все еще смотрела в окно на слабый огонек, мелькавший среди деревьев; горел он неровно, то вспыхивал, то гас, словно свет вращающегося берегового маяка, и даже не приходило в голову, что кто-то ходит взад и вперед перед ним. Батшеба просидела у окна, пока не пошел дождь и не исчез огонек; тут она легла и долго металась в постели: в ее усталой голове проносились картины пережитой трагической ночи.
Еще до первых проблесков зари она встала, распахнула окно и вдохнула полной грудью свежий утренний воздух. Стекла были мокрые после ночного дождя – все в дрожащих слезинках; каждая слезинка ловила бледно-розовый отблеск, пробивающийся сквозь нависшую тучу на востоке, где зарождался день. Слышно было, как с деревьев мерно падают капли на груды нанесенных ветром сухих листьев, а со стороны церкви долетал какой-то необычный шум, не похожий на ритмический стук капель, – то был рокот воды, струившейся в водоем.
В восемь часов в дверь постучалась Лидди, и Батшеба впустила ее.
– Какой сильный дождь был нынче ночью, мэм, – сказала Лидди, получив от хозяйки распоряжения насчет завтрака.
– Да, очень сильный.
– Вы слыхали чудной шум на кладбище?
– Слыхала. Мне подумалось, что это, наверно, вода падает с крыши колокольни.
– Как раз это и говорит пастух, мэм. Он пошел поглядеть, в чем дело.
– А! Так Габриэль был здесь нынче утром?