– Вот почему я и не решаюсь вам его дать.
– Умоляю вас, дайте! Вспомните прошлое и смягчитесь!
– Ах, что же мне делать? – сказала она с тяжелым вздохом. – Я не люблю вас и сильно опасаюсь, что никогда не полюблю так, как жена должна любить мужа. Если вы знаете это, сэр, и все же будете счастливы, получив от меня обещание выйти за вас через шесть лет, то вы оказываете мне большую честь. Я могла бы согласиться только из дружеских чувств, но если вы так высоко цените согласие женщины, которая уже не может себя уважать, как прежде, и едва ли способна любить, то я… я…
– Вы обещаете?
– …подумаю, смогу ли вскоре вам обещать.
– Но вскоре может означать и никогда?
– О нет, ничуть. В самом деле, вскоре. Ну, скажем, на рождество.
– На рождество! – помолчав несколько минут, он прибавил: – Хорошо, до тех пор я не буду с вами заговаривать об этом.
Батшеба переживала необычное состояние, доказывающее, в какой мере душа является рабой тела, как велика зависимость бесплотного духа от осязаемой плоти и крови. Можно без преувеличения сказать, что она испытывала воздействие посторонней силы, которая подавляла ее волю, вынуждая дать столь необычное обещание на много лет вперед, и даже внушала ей мысль, будто она обязана это сделать. Когда прошло несколько недель после их ночной беседы и стало приближаться рождество, она начала не на шутку тревожиться.
Однажды у нее случайно завязался дружеский разговор с Габриэлем о ее затруднениях. Беседа принесла некоторое облегчение Батшебе, но это было безрадостное чувство, оставившее привкус горечи. Она проверяла с Оуком какие-то счета, когда за работой речь зашла о Болдвуде, и Габриэль по какому-то поводу сказал: